Версия для печати

Одинокий победитель

Урбан Владимир
Чтобы остаться в истории, генералу от кавалерии А.А. Брусилову хватило бы и одной проведенной им операции. Спустя годы ее так и назовут - Брусиловский прорыв. Юго-Западный фронт, которым командовал генерал, в конце мая 1916 г. осуществил прорыв позиционной обороны, считавшейся непреодолимой. Успех был столь неожиданным, что немецкий Генштаб почти неделю определял действия русского Юго-Западного фронта как удачную "широкую разведку". Что говорить о противнике - сомневалась собственная ставка, три раза телеграфом генерал от инфантерии М.В. Алексеев, начальник штаба Верховного главнокомандующего, просил Алексея Алексеевича подтвердить результаты наступления.


К 90-ЛЕТИЮ ЗНАМЕНИТОГО БРУСИЛОВСКОГО ПРОРЫВА


Чтобы остаться в истории, генералу от кавалерии А.А. Брусилову хватило бы и одной проведенной им операции. Спустя годы ее так и назовут - Брусиловский прорыв. Юго-Западный фронт, которым командовал генерал, в конце мая 1916 г. осуществил прорыв позиционной обороны, считавшейся непреодолимой. Успех был столь неожиданным, что немецкий Генштаб почти неделю определял действия русского Юго-Западного фронта как удачную "широкую разведку". Что говорить о противнике - сомневалась собственная ставка, три раза телеграфом генерал от инфантерии М.В. Алексеев, начальник штаба Верховного главнокомандующего, просил Алексея Алексеевича подтвердить результаты наступления.
{{direct_hor}}
Когда началась война, Брусилову было за шестьдесят. Точнее, 19 августа 1914 г. ему исполнился 61 год. К тому времени уже 12 дней его 8-я армия вела бои в Галиции, австрийцы отступали. Русские разъезды подошли к предместьям Львова...

ПЕРВЫЙ УСПЕХ

Войну Алексей Алексеевич встретил командиром 12-го корпуса, штаб которого размещался в Виннице. Корпусным командиром состоял уже восемь лет. Правда, год успел походить помощником командующего войсками Варшавского военного округа, стал полным генералом. Но потом вернулся на прежнюю должность. Генерал не учился в академии Генштаба, это, вероятно, отразилось на карьере. Во всяком случае, он считал, что "академики" по службе двигаются "в ущерб строевым офицерам". А в книге "Мои воспоминания" даже привел такие примеры: "В турецкую кампанию 1877-1878 гг. особенно прославились Гурко, не академик, и Скобелев, окончивший академию последним, а в войну с Японией, где все высшее наше начальство было почти сплошь из офицеров Генерального штаба, с Куропаткиным во главе, оно не выказало нужных для полководцев качеств".


А.А. Брусилов.
Фото с сайта kz44.narod.ru
Далее, понятно, начинается рассказ о собственной войне. По планам мобилизационного развертывания с началом боевых действий Брусилов принимает 8-ю армию и вскоре получает первый приказ от главнокомандующего армиями Юго-Западного фронта генерала от артиллерии Н.И. Иванова: не дожидаясь сосредоточения корпусов, вторгнуться в Галицию и сковать австрийские приграничные войска, чтобы дать возможность 3-й и 5-й армиям обойти Львов с севера. Но в своих расчетах русское верховное командование исходило из ошибочного представления о рубеже развертывания противника. Венский Генштаб значительно отодвинул этот рубеж к северу от границы. Наша разведка новые планы Австро-Венгрии проморгала, так что Галицийская операция Юго-Западного фронта не могла привести к "решительным результатам" - окружению крупной группировки австрийцев. 3-я русская армия, на которую делался главный расчет, вскоре завязла в ожесточенных боях. Зато Брусилов быстро оценил свои преимущества и, преодолев на "одном дыхании" 150 верст, оказался под Галичем. Но теперь генерал не полагался только на "стратегические известия" из штаба фронта, начал собственную "дальнюю разведку". И когда авиаторы начали "бомбить" Алексея Алексеевича донесениями о конных и пеших колоннах, выдвигающихся из Карпат в направлении Львова, командарм-8 оставил для штурма Галича всего один корпус, а остальные повернул навстречу неприятелю.

Захваченный лазутчиками "карпатский граф", у которого накануне гостили "два генерала из Вены", подтвердил: 2-я австрийская армия получила приказ нанести контрудар. Брусилов понял, что поступил правильно, собрал "еще не отдохнувшую после быстрого марша" полевую артиллерию у реки Гнилая Липа и не дал противнику переправиться. (Кстати, этот эпизод я почерпнул не в "Моих воспоминаниях" или архивах, а в захватывающей по-детективному книге русского эмигранта - полковника В.Д. Брыгина "Лазутчики на войне", изданной в 1924 г. в Париже).

Исход трехдневного встречного сражения решила ударная конная группа, атаковавшая с тыла "растянувшийся хвост" 2-й армии - ее резерв с 50 орудиями. "Не столько разъяренные варвары-казаки, сколько паника и трусость нашего командования, потерявшего ум у Гнилой Липы, сгубила хороший замысел", - охарактеризовал в своем дневнике поражение 2-й армии Конрад фон Хетцендорф, начальник полевого штаба австро-венгерского главнокомандующего. Несостоявшийся австрийский контрудар предназначался 3-й армии, угрожавшей Львову с севера. Ее командующий генерал от инфантерии Н.В. Рузский мог спокойно перегруппировать силы перед последним броском.

ГЕРОЕМ ЛЬВОВА ЕГО НЕ НАЗВАЛИ

Командарм-3, которому, как первому получившему чин полного генерала, поручили возглавить операцию по взятию галицийской столицы, настаивал на длительной осаде. Но после боя у Гнилой Липы все изменилось. Перед его соседом Брусиловым теперь ни одного вражеского заслона, а до желанной цели всего один переход.

20 августа воздушная разведка передала неожиданные сведения, что к львовскому вокзалу стягиваются войска, а поезда один за другим отправляются из города в западном направлении. Дивизии, противостоявшие Рузскому, также покидают занимаемые позиции... С таким докладом Алексей Алексеевич поехал к руководителю операции. Во время встречи генералам передали еще одно обнадеживающее донесение: команды разведчиков беспрепятственно занимают пригородные форты. Львов сдавался без сопротивления. Через два дня тогдашний Верховный главнокомандующий великий князь Николай Николаевич разослал по фронтам восторженную телеграмму: "Доблестные войска генерала Рузского взяли Львов, а армия генерала Брусилова взяла Галич".

Обиду Алексей Алексеевич держал долго. Диктуя незадолго до кончины "Мои воспоминания", не забыл давней несправедливости: "Все солдаты и офицеры 8-й армии были поражены: почему же армия генерала Рузского "доблестная" по первым же шагам, а 8-я армия - только просто армия, тогда как доблесть-то беспримерная была именно в войсках 8-й армии, сражавшейся вдоль всей реки Гнилая Липа... Вследствие этих боев, повторяю, австрийцы и принуждены были оставить Львов, а 3-я армия пришла на готовое".

Но слава от него не отворачивалась. Весной 1915 г. Николай II произвел в генерал-адъютанты, то есть причислил к императорской свите. А в конце года появился второй том официальной "Истории Великой войны". В разделе "Вожди Русской Армии" есть статья "Генерал А.А. Брусилов". Другие статьи - это для информации - посвящены главнокомандующим - Н.И. Иванову (Юго-Западный фронт) и Н.В. Рузскому (он с сентября 1914 г. по март 1915 г. стоял во главе Северо-Западного фронта, а в августе начал командовать новым, Северным, фронтом). Но об Алексее Алексеевиче говорится не менее уважительно: "В эту войну... один из самых известных наших вождей...". Впрочем, и тут его называют героем Галича, а лавры героя Львова "История..." отдает Рузскому. Хотя на второй год войны такой "спор" не имел значения.

Львов и Галич, а еще раньше и крепость Перемышль, которую шесть месяцев держали в осаде, прежде чем она капитулировала, пришлось оставить под напором германо-австрийского наступления. Дождливая Галиция, где русские добыли первую громкую победу в войне, ставшей скоро мировой, растворялась в туманных окулярах офицерских биноклей. А солдаты, по воспоминаниям уже упомянутого полковника Брыгина, частенько затягивали "ностальгическую" песню:

Брала русская бригада
Галицийские поля.
И достались мне в награду
Два солдатских костыля.


Вскоре противник попытался еще раз накатиться на ослабленный отступлением, лишенный пополнений Юго-Западный фронт. Главный удар пришелся по правому флангу 8-й армии, нависла угроза охвата всей армии. Новый вызов судьбы Брусилов парировал неожиданным, как тогда считалось, решением: отвести корпуса, которые и так бы не сдержали вражеского натиска, а двумя дивизиями атаковать в сторону Луцка, откуда неприятель снял четыре бригады. Эти бригады пустились догонять отходящие русские полки. И сразу 4-я австрийская армия получила достойный ответ.

КТО ВЫШЕЛ ИЗ БРУСИЛОВСКОЙ "ШИНЕЛИ"

Вот цитата из дневника фельдмаршала Конрада фон Хетцендорфа: "Брусилов вновь проявил хитрость. Мы думали, что его армии уже не существует, но русские с диким воем ворвались в Луцк... Венгерские гусары побросали обозы... Впереди у русских какой-то генерал на автомобиле". Этим генералом был начальник 4-й дивизии А.И. Деникин. Он, руководя боем, въехал в город вслед за цепями своих солдат. За это Антона Ивановича произвели в генерал-лейтенанты. Многие, потом известные по гражданской войне, генералы, как Деникин, служили под началом Брусилова.

48-й дивизией командовал Л.Г. Корнилов, сменивший в семнадцатом году Алексея Алексеевича на посту Верховного главнокомандующего. Судьба их свела в начале войны.

А уже в ноябре начальник дивизии чуть не угодил под суд. 8-я армия пробилась в Карпаты, откуда 2-я сводная казачья дивизия совершает набег в Венгерскую долину. В рейд казачков отправили налегке, без артиллерии. Приказ один: наделать шума и быстро вернуться, так как подлинный смысл операции - замаскировать намерения главкома Иванова. Показать, что его войска пойдут на Будапешт, хотя на самом деле их планировалось повернуть в другую сторону - к Кракову. Но Корнилов, увлекаемый жаждой отличиться, не выполнил указания командира 24-го корпуса "стоять на позиции" и "скатился с гор" вслед за казаками. Те "произвели на всю долину панику" и повернули назад, как им и полагалось, при появлении свежих венгерских сил. А 48-я дивизия втянулась в мелкие стычки и через неделю попала в окружение.

Лавру Георгиевичу, как пишет Брусилов, "пришлось бросить батарею горных орудий... часть обоза, несколько сотен пленных и... вернуться тропинками". Командарм объявил выговор корпусному командиру А.А. Цурикову, не удержавшему корниловской дивизии в горах, а самого Корнилова хотел отдать под суд. Но взмолился Цуриков, просил не наказывать "человека за храбрость". Лавр Георгиевич отделался выговором. Похожая ситуация случилась в апреле 1915 г. - 48-я дивизия, перешедшая в состав 3-й армии, опять оказалась в окружении. Последовал приказ отступить, так как 2-й германский корпус прорвался в тыл русскому 24-у. Корнилова подвела самонадеянность, отходить он не захотел. В результате - плен.

Теперь биографы Корнилова считают, что именно мемуары Брусилова утвердили отрицательное мнение о полководческих качествах Лавра Георгиевича. Связывают это с личными отношениями двух генералов. Но в архивах сохранились донесения Цурикова, отражающие истинное положение 48-й дивизии весной 1915 г. Там оценки покруче брусиловских. Но все, что без внимания не оставишь, называют Корнилова храбрым, отчаянным, себя не жалеющим. Он потому и унижения пленом не перенес, сбежал, переодевшись в австрийскую солдатскую форму. Вышел к своим через месяц, босой, оборванный...

В марте 1916 г. по высочайшему указу генерал-адъютант Брусилов принял Юго-Западный фронт. А командармом-8 по настоянию царя назначают вернувшегося после ранения генерал-лейтенанта А.М. Каледина. Алексей Максимович возглавлял георгиевскую думу при штабе фронта, при дворе не состоял, но когда-то предложил наградить Николая II боевым орденом. Его подпись скрепляла думское решение, врученное императору. Впоследствии Каледина избрали атаманом Донского войска. Это он после прихода большевиков к власти принял в Новочеркасске бывшего Верховного главнокомандующего Корнилова и помог собрать ему почти пять тысяч штыков для белой гвардии. А первый раз донской генерал выручил "вечно жаждавшего славы Лавра" (так Алексей Максимович в одном из писем назвал боевого товарища) еще в августе 1914 г. 48-ю дивизию, вырвавшуюся вперед своего корпуса, австрийцы зажали с трех сторон и здорово потрепали артиллерией. Начальник 12-й кавдивизии Каледин по приказу Брусилова самолично повел кавалерию на выручку, отбросил неприятеля. И получил за храбрость золотое оружие, а спасенный им от разгрома Корнилов - "укор в приказе" за потерю четырех батарей.

В 16-м году о Лавре Георгиевиче, понятно, стали подзабывать. Его время пока не пришло. Этот год в истории - год Брусилова. 23 марта Алексей Алексеевич прибывает в штаб фронта для принятия должности. Через два дня ему встречать государя.

"Я ГОТОВ НАСТУПАТЬ"

Вновь обратимся к "Моим воспоминаниям". При встрече, едва закончились формальности представления нового главкома министрам, приехавшим вместе с царем, Николай II спросил, имеет ли Брусилов "что-либо ему доложить". "Я ему ответил, что имею доклад, и весьма серьезный... Я твердо убежден, что ныне вверенные мне армии после нескольких месяцев отдыха и подготовительной работы находятся во всех отношениях в отличном состоянии, обладают высоким боевым духом и к 1 мая будут готовы к наступлению... Государя несколько передернуло, вероятно, вследствие столь резкого и категоричного моего заявления... Тем не менее он никакого неудовольствия не высказал, а предложил лишь повторить мое заявление на военном совете, который должен был состояться 1 апреля...".

1 апреля три главкома, верхушка военного министерства собрались в Могилеве. Теперь уж о том, что говорил Алексей Алексеевич, можно узнать по штабным записям. Его цель осталась неизменной: "Я готов наступать". Докладывал начальник штаба Верховного главнокомандующего генерал от инфантерии М.В. Алексеев. Он довел планы Антанты провести летом комбинированный удар на русском, французском и итальянском фронтах. Значительное преимущество перед противником на восточноевропейском театре в полосах Западного (главком А.Е. Эверт) и Северного (главком А.Н. Куропаткин) фронтов определяло, по мнению ставки, и направление главного удара: cоотношение сил к северу от Полесья (1 220 000 солдат против 620 000) в пользу русских. Юго-Западному фронту отводилась вспомогательная роль.

Посмотреть картуНаступление Юго-Западного фронта в 1916 г.

Затем заслушивалось мнение главнокомандующих... Генерал от инфантерии Куропаткин сразу высказал опасение, что его войска не в силах прорвать хорошо оборудованную в инженерном отношении немецкую оборону. Генерал от инфантерии Эверт тоже склонялся к мысли, что и ему трудно рассчитывать на победу, даже если, как предлагает начальник штаба главковерха, Западному фронту передадут весь резерв дальнобойной артиллерии. Причины столь однозначного "нет" объяснимы. Прошло всего две недели, как закончилась операция в районе озера Нарочь. Две армии - по одной от Северного и Западного фронтов - пытались пробить бреши в многослойных вражеских укреплениях. Погубили зря три дивизии, а продвинулись 2-я и 5-я армии всего на несколько верст. Германцы же успели закрыть угрожаемые направления свежими полками, вскоре русские атаки походили на "марш похоронных команд".

И Эверт, и Куропаткин еще не оправились от такого жестокого урока позиционной войны. Главком Северным фронтом так и мотивировал свое сомнение в успехе летней кампании: "Как это видно из предыдущих неудачных попыток к наступлению...". И тут совершенно неожиданно прозвучало выступление Брусилова, заявившего о готовности разгромить противостоявшие ему австрийские войска. Хотя все знали о равенстве сил в Галиции и Буковине, а по количеству тяжелых орудий русские здесь уступали почти в три раза. Алексеев поэтому "всенародно" предупредил главкома Юго-Западным фронтом, чтобы дополнительной поддержки не ждал. А вскоре подготовленная директива ставки еще более жестко определила задачи Брусилова: выступить первым. Значит, навлечь на себя резервы противника и тем самым облегчить нанесение Эвертом через две недели главного удара.

Логика наступления тогда сводилась к следующему. Собирались войска на участке прорыва, проводилась многочасовая артподготовка, а затем пехота занимала разрушенные позиции. Оборона как бы прогрызалась. Но и противник точно определял направление наступления и контратаковал. На этом все и заканчивалось. Брусилов избрал другую форму операции, решив "произвести" несколько одновременных "выстрелов" на широком фронте и ввести неприятеля в заблуждение относительно места нанесения главного удара. Но пришлось убеждать в "верности замысла" собственных командармов, особенно Каледина, которому и предстояло осуществить основной прорыв.

Автор книги "Лазутчики на войне" передает атмосферу штабных совещаний у Брусилова: "Важна внезапность, поэтому окопными работами сближайтесь с противником на 200-300 шагов, - спокойно убеждал главком. - Ведите постоянную разведку, тогда сами узнаете, что новых корпусов у неприятеля не осталось, все на линии укреплений. Он видит свое спасение в укреплениях, но для него нет здесь спасения". Месяц четыре армии продвигались "в земле" к вражеским заграждениям, а на той стороне фронта даже не заметили "приготовления к большой операции". Наоборот, как выясняли у пленных, которых захватывали чуть ли не через ночь, австрийцы отправили в Италию три дивизии в расчете на неспособность Юго-Западного фронта к активным действиям.

Дневник начальника полевого штаба Австро-Венгрии с начала мая напоминал почтовый ящик с поздравительными открытками: "Принимал благодарность от эрц-герцога Фридриха (главнокомандующего армией) за наступление в Альпах... Итальянцы будут повержены!", "Император выразил восхищение...". Праздник скоро закончился: "Невероятно, невозможно... Губительные известия из-под Луцка. Невероятный удар русских. Мы обращены в бегство. Половина солдат, по первым подсчетам, сдается в плен или разбегается". Это Каледин прорвал фронт на Луцком направлении. А на левом фланге 7-я и 9-я армии продвигались к Галичу.

Каледин доносил главкому: "Мы не в состоянии охранять стольких пленных". Уже к полудню 24 мая (даты приводятся по старому стилю. - Прим. авт.), то есть через два дня после начала операции, было взято в плен 40 тыс. австрийских солдат и 900 офицеров. Даже в Берлине сначала не смогли определить, где сосредоточен "основной кулак" русских, поэтому кайзеровский Генштаб посчитал операцию Юго-Западного фронта лишь широкой разведкой. Но "разведка" принесла столь ошеломляющие результаты, что уже 26 мая спешно собрались на совет высшие военные чины Германии и Австро-Венгрии. Чтобы вырвать инициативу у Брусилова, они решили срочно сосредоточить у Ковеля, куда нацеливалась армия Каледина, до 20 дивизий, снятых с французского фронта. А австрийцы прекратили наступление в Италии.

А что сам Брусилов? Последние резервы переданы 8-й и 11-й армиям, те держали немецкий контрудар. Тут бы ставке проявить настойчивость. Но Эверт у штаба Верховного главнокомандующего "испросил повеление" из-за дождя отложить атаку на четыре дня. 3 июня наконец решился, но успеха не имел. Только тогда в ставке поняли, что судьба летней кампании зависит от Галиции. Туда начали перебрасываться стратегические резервы, ранее предназначавшиеся Западному фронту.

Более ста дней, когда другие фронты топтались на месте, продолжалось брусиловское наступление. Австро-венгерская армия потерпела полный крах. Только в плен попали 408 тыс. солдат и около девяти тысяч офицеров. 581 орудие и 1795 пулеметов пополнили русские трофеи. Газеты объявили Алексея Алексеевича национальным героем.

КРОВАВОЕ ДОНКИХОТСТВО

В мае 1917 г., на исходе третьего года мировой войны, русская армия должна была провести широкомасштабное наступление от Карпат до Балтики. К этому времени под немецкой оккупацией находились Польша, территория нынешней Литвы, Западная Белоруссия и курляндские земли. На северо-западе линия фронта проходила неподалеку от Риги, а в центре - в 140 км от Минска. Только в результате наступления Юго-Западного фронта летом 1916 г. мы продвинулись в Австро-Венгрии.

План кампании 1917 г. утвердил еще в январе Николай II. Стремительное падение монархии у военной верхушки шока не вызвало, ведь именно высший генералитет настоял на отречении императора. Но столичный бунт вскоре отозвался брожением в окопах. Фронты и тыловые полки начали присягать Временному правительству. Но это в принципе ничего не меняло. "Властью без силы" назвал свое же правительство его председатель князь Г.Е. Львов. Сила же - у Совета.

Из письма от 9 марта военного и морского министра А.И. Гучкова начальнику штаба ставки генералу от инфантерии М.В. Алексееву: "Временное правительство не располагает какой-либо реальной властью, и его распоряжения осуществляются в тех размерах, как допускает Совет рабочих и солдатских депутатов, который располагает элементами реальной власти, так как войска, железные дороги, почта и телеграф в его руках".

Гучков, понимая всю остроту ситуации, торопил с назначением нового Верховного главнокомандующего: "Полагаю, это поможет утвердить порядок". Остановились на многоопытном Алексееве, кандидатуру которого, кстати, своими телеграммами одобрили большинство командующих фронтами и армиями. Гучков, как инициатор назначения, ждал поддержки от Верховного. Генерал сам рассчитывал на помощь правительства: "Благоволите укрепить наши начинания по наведению порядка и ограждению солдат от пацифистского настроения, распространяемого в тылах...".

Но первое, что получил Алексеев от военного и морского министра, - это список генералов, подлежащих... увольнению. 60% начальствующих лиц армейского, корпусного и дивизионных уровней были смещены со своих постов. По иронии судьбы в тот же день в ставку поступила телеграмма от французского главнокомандующего с требованием выполнить союзнические обязательства и начать наступление.

Если в штабах - пока лишь раздражение, то в окопах - скрытое, а то и явное неповиновение. И тон апрельских докладов Алексеева Гучкову постепенно меняется.

2 апреля. "Если успокоение, признаки коего имеются, наступит скоро... то, кто бы ни был Верховным, он сделает все возможное в нашей обстановке..."

10 апреля. "В солдатской массе... не допускается мысли не только о наступательных действиях, но даже о подготовке к ним, на каковой почве происходят крупные нарушения дисциплины, выражающиеся в отказе солдат".

14 апреля. "Если ранее наступление нельзя было начинать по причине поздней весны, выходящей из ряда обычных ростепели... то теперь нельзя начинать общие удары по причинам неустроенности политической".

Тем не менее, не посоветовавшись с военными, правительство направляет союзникам ноту министра иностранных дел П.Н. Милюкова, пообещав соблюдать принятые обязательства и продолжать "питать полную уверенность в победоносном окончании настоящей войны...". 20 апреля, когда газеты опубликовали ноту, в казармах и на заводах столицы начались акции протеста. Стихийно возникла демонстрация солдат, к которым присоединились рабочие. Митинги продолжаются и 21 апреля, потоки народа с лозунгами "Долой войну!" проникают с окраин "в богатый Питер" - на Невский проспект. Доходит, как писали газеты, до столкновений.

Свидетелем "бурной столичной действительности" стал и сам Верховный. Военный и морской министр вызвал Алексеева для доклада. 20 апреля, приехав из Могилева, где находилась ставка, генерал с трудом добрался до квартиры Гучкова, который болел и потому назначил совещание у себя дома. Кругом хаос - а тут по-прежнему требовали наступать. Опоздавший Милюков сразу же "с душевным трепетом" поднял старую тему о десанте на берега Босфора. "Такой оптимизм и какое незнакомство с действительным положением дел на фронте звучало в словах этого министра", - вспоминал участник встречи генерал-лейтенант Ю.Н. Данилов.

Но приказ получен - вперед. Только как его выполнить? И можно ли его выполнить? 1 мая Алексеев собрал в Могилеве главкомов фронтами и командующих флотами. Сохранилось немало документов и свидетельств, передающих атмосферу того совещания. Наиболее впечатляюще она проявилась в выступлении Брусилова: "Ныне наступательный дух отсутствует... В настоящее время у нас и снарядов достаточно, и авиационные средства хороши, и противника гораздо меньше, чем нас, но все-таки большого наступления делать нельзя из-за отсутствия продовольственных запасов... Фуража нет - от голода лошади дохнут, в походную кухню запрягают вместо одной четыре лошади. Если бы мы даже не страдали отсутствием наступательного духа, то недостаток продовольствия, фуража, конского состава исключал бы возможность наступления. Поэтому я должен доложить, что в данное время наступать я не могу".

Генералы решили с результатами совещания ознакомить правительство. Отправились Алексеев и три фронтовых главкома. Перед отъездом из Могилева получили, как им казалось, обнадеживающее сообщение об уходе Гучкова со своего поста. А 2 мая - но это стало известно генералам уже в столице - правительство отправило в отставку и Милюкова.

Утром 3 мая прибыли в Петроград. Эпизод встречи приводится в книге Брусилова "Мои воспоминания": "На вокзале нас ждал новый военный министр... А.Ф. Керенский. Вместе с ним приехавших встречал командующий Петроградским военным округом Л.Г. Корнилов. Увиденное наводило на печальные мысли: солдаты почетного караула, невзирая на команду, продолжали стоять вольно, на приветствие Алексеева отвечали вяло, как бы с усмешкой, прошли небрежно, как бы из снисхождения к такому лицу, как Верховный главнокомандующий...". В тот же день министры выслушали "уговоры генералов". Вскоре прошел Всероссийский съезд офицеров армии и флота, где главковерх держал речь, в которой досталось правительству, не "до конца" способному "распорядиться властью". Минут пять после этого гремели аплодисменты. А потом... Потом Алексеева сместили с должности.

22 мая у армии появился новый Верховный главнокомандующий - Алексей Алексеевич Брусилов. "Нам непременно требуется повторить ваш прошлогодний успех", - настаивал Керенский при встрече. Имелся в виду Брусиловский прорыв. "Маленькая победоносная война", похоже, в крови у российских политиков. Но у Керенского кровь прямо кипела. Впервые в истории, может быть, он открыто призывал идти в бой. "В ближайшее время нам предстоит разгромить противника!" - это из его выступления в Риге. А он еще побывал и в других прифронтовых городах вплоть до Одессы - и везде такие же слова. Кадетская газета "Речь" назвала министра-социалиста (социалисты теперь ходили в союзниках с кадетами) Керенского "наших дней Дон Кихотом", сражающимся "как за даму сердца" с "безразличием за судьбу революции".

Пока правительственные глашатаи усердствовали в агитационных поездках по расшатанным революцией дивизиям, в нашу столицу зачастили эмиссары союзных стран. Огромные потери французов во время апрельского наступления (после этого 5 корпусов подняли бунт, отказавшись участвовать в войне) подтолкнули наших партнеров по антигерманской коалиции к таким же агитационным мерам. Поднять в бой Россию - значит отвлечь с Запада часть немецких войск. 12 июня на Всероссийский съезд Советов даже приехал представитель чрезвычайной американской миссии Э. Россель. "Наша просьба к вам - вперед!" - почти криком закончил он свою речь.

Съезд правительство поддержал, и 16 июня Керенский отдал приказ о наступлении. Через два дня, когда Юго-Западный фронт еще по плану, разработанному Брусиловым, начал атаки вражеских позиций, текст приказа передали в петроградские газеты: "В ответ на призыв к братству противник позвал нас к измене; австро-германцы предложили России сепаратный мир и, пытаясь усыпить нашу бдительность братанием, бросили свои силы на наших союзников в расчете, разбив их, расправиться с нами. Ныне, убедившись, что Россия не даст себя обмануть, противник угрожает нам и уже стягивает силы на наш фронт: Время настало, и армия должна выполнить свой долг. Верховный главнокомандующий ваш, обвеянный победами вождь, признает, что каждый день дальнейшего промедления только усиливает врага и что лишь немедленным и решительным ударом мы можем разрушить его планы".

Наибольшего успеха достигла 8-я армия, во главе которой в мае поставили Корнилова. 27 июня русские захватили Галич, а на следующий день - Калуш и вышли к реке Ломница. Но на этом наступательный пыл угас. Прорыв на львовском направлении, угрожающий важнейшим центрам Австро-Венгрии, встревожил германское командование. Оно перебросило сюда все имеющиеся резервы - вначале 3 дивизии из Прибалтики, а потом 11 дивизий с французского и итальянского фронтов. Первоначальный удар был направлен против 11-й армии, которая в беспорядке начала отходить. Теперь катастрофа грозила русским. Главком Юго-Западным фронтом генерал-лейтенант А.Е. Гутор потерял контроль над войсками и обстановкой. Брусилов принял решение заменить его. Выбор пал на Корнилова, которому действительно жесткими, репрессивными мерами удалось прекратить панику.

Тогда же главковерх предпринял попытку поднять в наступление Западный и Северный фронты. Войска почти без потерь (командующие армиями организовали сильную артподготовку) заняли немецкие окопы, но дальше: не пошли. Самую "неожиданную весть", по словам Брусилова, он получил о действиях 5-й армии Северного фронта. После "эффективной бомбардировки", разрушившей первую и вторую неприятельские позиции, солдаты "церемониальным маршем" преодолели две-три линии германских окопов, побывали на вражеских батареях, сняли прицелы и также дружно "вернулись в свои окопы".

Фронт к северу от местечка Броды (теперь украинского, а тогда австрийского) и до Балтики остался на прежней линии. Юго-Западный фронт, несмотря на усилия нового главкома, вынужден был оставить Галицию и Буковину и отойти на государственную границу. Еще одним "результатом" провалившегося наступления стало отстранение Брусилова от верховного главнокомандования и назначение на его место Корнилова. Алексей Алексеевич покинул ставку.

ПЕРВАЯ РАНА - ОТ РУССКОГО СНАРЯДА

Старый генерал с женой Надеждой Владимировной, не покидавшей его на фронте, приехал в Москву. Но прожить остаток дней в почете и внимании (его сразу избирают председателем казачьего комитета, союза Георгиевских кавалеров и т.д.) не довелось. Октябрьская революция "нашла" полководца в собственном доме. 2 ноября, когда красногвардейцы лупили из орудий, установленных на Воробьевых горах, по штабу Московского военного округа, один из шальных снарядов угодил в брусиловскую квартиру по Мансуровскому переулку. Осколки попали в ногу. Это первое его ранение. Две войны миловали. А русская мортира не пожалела. Генерал перенес несколько операций и лечился в клинике восемь месяцев.

Фигура популярного военачальника привлекала многих. Больного Алексея Алексеевича, живущего на драгоценности "из единственной шкатулки" жены, посещал английский разведчик-дипломат Локкарт. ЧК перехватила письмо, в котором британский резидент предлагал сделать Брусилова белым вождем. Бывшего российского главковерха посадили на кремлевскую гауптвахту. Надежда Владимировна начала хлопотать за мужа, и, когда вмешался сам Дзержинский, его выпустили.

Сейчас появились публикации, утверждающие, что даже находясь в больнице после ранения, он старался помочь зарождающемуся белому движению, организовал пересылку денег в Новочеркасск. Но "нелегальная деятельность" никакими документами не подтверждена. Представьте себе человека, фактически прикованного к постели (до конца дней потом ходившего, опершись на палку), но собирающего тайное общество. Да и зимой 1919 г. к Брусиловым подселили "какого-то комиссара с нелегальной супругой". "Пьянки, кутежи... Чего только не творилось у нас в квартире", - это из мемуаров Алексея Алексеевича.

А в Красной Армии он оказался весной следующего, 20-го года, когда поляки пошли войной на Советскую Россию. Повлияли на его решение не только просьбы старых фронтовых товарищей, но и расстрел сына от первой жены, воевавшего в красной кавалерии и захваченного в плен деникинцами.

"План их последнего наступления, как идут сообщения из Москвы, разработал продавшийся большевикам генерал Клембовский (В.Н. Клембовский - начальник штаба Брусилова в 1916 г. - Прим. авт.), а другой ненавистник нашей свободы, подкупленный Лениным и Троцким, генерал Брусилов, с которым я сталкивался в Галиции, одобрил эти действия", - считал "начальник государства" Речи Посполитой Юзеф Пилсудский, давая в июле 1920 г. интервью газете "Жиче". Тогда армии будущего советского маршала М.Н. Тухачевского остановили поляков и погнали обратно к Варшаве. Не ожидал столь резкого поворота в войне пан Пилсудский. Так что о Клембовском и Брусилове слова - оправдание собственного возможного поражения. С генералами у него старые счеты. В июле 1914 г. Пилсудский, австрийский офицер, председатель общества польских стрелков в Кракове, сформировал собственный легион и ринулся в сторону русской границы. Но в первом же бою был легион разбит, а его командир чудом спасся от казацкого аркана.

Это что касается встречи в Галиции. Теперь о "подкупленном" Брусилове.

...Отдельной книгой "Мои воспоминания" впервые опубликованы в 1929 г. Но это, как оказалось, только первая часть мемуаров, хронологически она завершается отъездом генерала из ставки в Москву. Вторая часть, где излагались события Гражданской войны, ждала своей очереди много лет.

В марте 1926 г. Алексея Алексеевича не стало. Хоронили его с почетом. На следующий день после смерти, 18 марта, на первой странице "Красной звезды" появилось сообщение "Памяти А.А. Брусилова", подписанное самим К.Е. Ворошиловым, да еще некролог опубликован на последней странице. А, судя по "Красной звезде" за 20 марта, на похоронах присутствовали "от Реввоенсовета СССР тт. Егоров и Буденный". Эти, не последние люди в Красной армии, выступили с прощальными речами. РВС постановил возбудить ходатайство о назначении пенсии "семье скончавшегося бывшего инспектора кавалерии РККА А.А. Брусилова".

Но Надежда Владимировна и ее сестра, получив разрешение выехать на лечение в Чехословакию, на родину не вернулись. Увезли они весь семейный архив, в том числе и рукописный вариант второй части генеральских мемуаров. В разное время эти материалы сестры передали в Пражский Русский заграничный исторический архив.

После Второй мировой войны брусиловские документы вместе с белоэмигрантским архивом чехословацкое правительство вернуло Советскому Союзу. Подлинник второй части "Моих воспоминаний" и машинописный вариант с нее направили Сталину. А далее - отработанный сценарий. Любое упоминание о Брусилове стало запретным. Уже подготовленный к печати в Воениздате сборник документов "А.А. Брусилов" читателя так и не увидел. Наиболее характерное объяснение этого содержится в письме начальника ЦГВИА СССР Н. П. Шляпникова: "В связи с только что полученными новыми сведениями из биографии и деятельности генерала Брусилова в период после Великой Октябрьской революции, изложенными в рукописи (только что обнаруженной вне пределов СССР - второго тома воспоминаний), считаем... дальнейшую популяризацию его имени... недопустимой".

Что же содержалось во втором томе?

...Алексей Алексеевич написал начальнику Всероссийского главного штаба Н.И. Раттэлю, которого давно знал: "За последние дни мне пришлось ежедневно читать в газетах про быстрое и широкое наступление поляков... Казалось бы, что при такой обстановке было бы желательно собрать совещание из людей боевого и жизненного опыта для подробного обсуждения настоящего положения России и наиболее целесообразных мер для избавления от иностранного нашествия... Первой мерой должно быть возбуждение народного патриотизма, без которого крепкой боеспособности армии не будет".

На следующий уже день Реввоенсовет принимает постановление об образовании Особого совещания при главкоме Вооруженными Силами Республики, а брусиловское письмо, снабженное нужным комментарием, публикует "Правда". Алексей Алексеевич критически относился к пропаганде, начатой большевиками (хотя, посмотрите письмо Раттэлю, и добивался этого): "У меня душа разрывается за Россию, а они жонглируют моим именем на весь мир!". Но главное сделано, и пользы тут больше, чем газетной шумихи вокруг "прихода генерала в пролетарский лагерь".

На воззвание Брусилова и его товарищей по Особому совещанию "Ко всем бывшим офицерам, где бы они ни находились", появившееся 30 мая в "Правде", откликнулись почти 14 тыс. человек, и Красная армия "ими пополнилась". Многих офицеров, пожелавших отправиться на польский фронт, выпустили из тюрем. Пришлось идти к Троцкому: "Прежде чем подписать это воззвание, я говорил с Троцким, просил дать мне гарантии спасения офицеров от преследования чекистами... Троцкий обещал мне, что все зависящее от него будет сделано".

Но осенью Особое совещание распустили, а некоторые соратники Алексея Алексеевича оказались в... ЧК. Не удалось освободить Клембовского, хотя Брусилов остался при должности (в октябре его назначили членом законодательного совещания при РВС) и "поклялся выручить боевого друга". Его бывший начальник штаба умер в застенке от истощения.

Было еще одно воззвание - теперь к армии барона Врангеля, "которое я в действительности не подписывал". Тех, кто прекратит войну, Советская власть не тронет. Гарантии давали "В.И. Ленин, Л.Д. Троцкий, М.И. Калинин и А.А. Брусилов". "Многие офицеры верили им (листовкам с обращением. - Прим. авт.), остались на берегу и попали в руки... свирепствующего Бела Куна, массами их расстреливающего. Суди меня, Бог и Россия", - и такое признание содержится в рукописи.

Брусилов остался в одиночестве. Непонятым и обманутым на Родине. И облитый грязью в эмигрантской прессе. Каких только небылиц не появлялось - об особняках, о квартире в Кремле, об автомобилях, подаренных Троцким... "Это же бессмыслица, все же видели и знали, что вся моя семья вместе со мною перебивается с хлеба на квас". Даже служба инспектора кавалерии, на которую устроил М.В. Фрунзе в 1923 г., не вывела из бедности. Рана мучила, потому неделями не выходил из дома, а потом и вовсе запросился в отставку.

Его с женой отпустили в Карловы Вары "на воды". Заграница встретила враждебно. Несколько раз эмигранты подбрасывали газеты со статьями, "набитыми ложью". Но в Карловых Варах он много диктовал, ибо только так "мог ответить". Вернулись они в Москву с почти готовой рукописью.

КРАСНЫЙ ИЛИ БЕЛЫЙ ГЕНЕРАЛ?

В начале 60-х гг. последние неопубликованные главы мемуаров признали подделкой. Тем самым, утверждается в предисловии к "Моим воспоминаниям" 63-го года издания, честное имя их автора "восстановлено полностью". А заключение экспертов такое: писала второй том Надежда Владимировна, придав отдельным заметкам супруга "композиционную стройность и антисоветскую направленность". Хотя и раньше не составляло тайны, что генерал наговаривал книгу, а потом вносил в надиктованный материал поправки. Н.В. Брусилова действительно составила ряд примечаний к рукописи, но и собственноручно заверяла свои "сноски", а в основной текст не вмешивалась. Нашли и фотокопию последней страницы подлинника, где почерком автора дописаны следующие строки: "А я бы хотел, чтобы в новой России наши потомки знали правду, и прошу сохранить до моей смерти все, что я успел продиктовать. Пусть знает история, как я любил Россию и что пережил во имя ее".

Уже никто не осмеливается назвать второй том фальшивкой. Но спор, кем Брусилов был больше - красным или белым генералом, бессмыслен. Ответ есть у самого Алексея Алексеевича, не нужно искать на стороне - он честно взял на себя вину за то, что происходило в терзаемой Гражданской войной стране.

...Совсем молодым офицером, начиная службу в Кавказской армии, Брусилов "принял на себя обязательства" секунданта в поединке, закончившемся смертью одного из противников. На суде кавалерийский поручик заявил о "полной своей виновности" в смерти товарища по полку, "не сумев того" отговорить от дуэли, и два месяца отсидел на Тифлисской гауптвахте. Суд признал "благородство офицера в показаниях" и в постановлении на арест сделал приписку: "Наказание это не велено считать препятствием к наградам и преимуществам по службе".

Нечто подобное повторилось и на закате жизни генерала. Он остался искренним, но теперь только... сам с собой. За это, в сущности, и просил прощения у Бога и России. "Если б я не был глубоко верующим человеком, я бы мог покончить жизнь самоубийством. Но вера моя в то, что человек обязан нести все последствия своих вольных и невольных грехов, не допустила меня до этого".

Владимир УРБАН

Опубликовано в выпуске № 20 (136) за 31 мая 2006 года

Loading...
Загрузка...

 

 

  • Past:
  • 3 дня
  • Неделя
  • Месяц
Loading...